-Отца предупредили о том, что нас собираются выселять, – рассказывает жительница Карабулака 83-летняя Жимсари Евлоева.

История эта началась за год с лишним до тех событий. В те годы в Шолжа йисте (ныне с. Комгарон Пригородного района РСО), откуда я родом, председателем сельсовета был наш родственник. К нему за помощью обратился один высокопоставленный чиновник из Владикавказа. Кажется, он работал в структуре военного комиссариата. По национальности тот был кабардинцем. Звали его Абдуллой. Абдулла попросил укрыть на время очередных чисток, своего отца, известного в краях, откуда он был родом, муллу. Мой отец слыл человеком чести и отличался немногословностью. К нему и пришел в один из вечеров сельский глава. Ровно год прожил тот старец в небольшой времянке, что стояла поодаль от нашего дома. Да так незаметно все это прошло, что о его существовании не заподозрили даже наши ближайшие соседи.

Было это в 1943 году. А в самом начале 44-ого, в январе месяце, Абдулла вновь неожиданно появился на пороге нашего дома.
По словам моей собеседницы, после того разговора, Хадис, так звали отца Жимсари, долго не мог прийти в себя.

-Видно было, что его что-то сильно гложет. Как выяснилось позже, Абдулла пришел с плохой вестью.

Со слов отца Абдулла сказал: «Хадис, ты должен понимать, чем я рискую, но тебя не предупредить я не могу. Никогда в жизни не забуду, как ты принял моего отца. На 23 февраля запланирована депортация, всех вас собираются выселить с Кавказа. Это неизбежно, поэтому прошу, подготовься, как получится. Еды возьми побольше, теплой одежды».

Не верить словам Абдуллы, оснований у отца не было. Он был серьезный человек и большой начальник. Но, с другой стороны и не верилось, что можно вот так взять и выселить с родной земли целый народ.

Через несколько дней отец решил поведать свою тайну двоюродному брату, который жил неподалеку. Тот поднял его на смех, сказал, что такого быть не может. Дада вернулся домой и решил больше об этом не распространяться. Решил, может, действительно, что-то путает Абдулла. Однако полностью избавиться от тревоги он так и не смог, ждал 23 февраля.

В средине последнего месяца зимы маленькая Жимсари поехала погостить к бабушке по материнской линии в Алкун. Они были Гулой.

-Моя мама – сестра абрека Ахмеда Хучбарова. Матери у них разные, но, как и принято, в приличных ингушских семьях, на эти различия никто внимания не обращал, все были родные. Бабушкин дом считался одним из наиболее добротных и просторных в селе. Именно поэтому видимо и было принято решение разместить в нем офицерский штаб из числа военных, незадолго до этого в большом количестве появившихся в Алкуне. 21 февраля неожиданно для всех к нам в Алкун приехала моя мама. Она объяснила, что хочет забрать меня в Шолжа йисте. В чем спешка, объяснить она толком не смогла, а говорить, что на этом настоял муж, постеснялась. Еще одним сюрпризом стал такой же неожиданный для всех визит Ахмеда. Он появился во дворе, когда уже смеркалось. Можете себе представить? За стенкой заседает штаб НКВД, а мы сидим пьем чай с абреком. Никогда в жизни не видела скакуна красивее, чем у дяди. Цветом черный, статный, резвый как огонь. Еще до рассвета, он уехал. Проснувшись, я узнала, что поутру всех взрослых, бездетных женщин забрали на какие-то дорожные работы. Знаете, о чем шла речь? Это ведь все 22 февраля происходит. Женщин забрали мостить дороги, по которым их завтра увезут в ссылку…

К вечеру Жимсари и ее мама Ряпъат добрались до Шолжа йисте. Тревожное ожидание, в котором почти месяц жил отец достигло максимума. Веря и не веря в предупреждение Абдуллы, все эти недели Хадис, чуть ли не считая минуты, ждал 23 февраля. Завтра оно должно было наступить. И оно наступило. И именно таким, каким и обещал его сын кабардинского муллы.

-Нас разбудили удары прикладов в дверь. Папу, вместе с другими взрослыми мужчинами отвели на площадь перед сельсоветом. Нам же велели собирать пожитки. У нас был пес, очень верный и надежный. Если он был спущен, то за двор можно было не беспокоиться. Отличный был сторож. Он все не унимался: яростно и остервенело, лаял на непрошенных гостей. В итоге они не выдержали и на наших глазах застрелили его. Для нас детей это был настоящий удар. Мы как-то все сразу поняли, что происходит что-то страшное и что дальше будет только хуже. Мама не владела русским языком. Когда уже все вещи в дорогу были собраны, она попыталась пройти на задний двор и развязать живность, чтобы не умерла с голоду в стойлах. Ей не разрешили. К этому моменту вернулся отец. Он заведовал в местном колхозе пасекой. В момент, когда он стоял посреди своего двора, окидывая его прощальным взглядом, мама всполошилась, вспомнив про запасы меда. «О каком меде ты говоришь, жена, в такой день…». Сказал так, и зашагал, увлекая за собой нас, к поджидавшему на улице Студебеккеру.

В одном вагоне с семьей Хадиса Евлоева, ехал известный в Ингушетии священнослужитель, Хусен-мулла, сын Чоалдар-хаджи.

-То ли в первый же день нашего горестного путешествия, то ли во второй, престарелая мать Хусен-муллы умерла. Смерть близкого и в мирной обстановке большой удар, а тут еще этот ад с выселением, с невозможностью отдать почести усопшему, предать тело как полагается земле. Чтобы его не вынудили оставить тело самого дорого человека на свете лежать посреди заснеженной степи, он, закутав его в тряпки, спрятал под нижний ярус нар. Так и проехал сидя рядом с мертвой матерью, оберегая ее покой и право на достойные похороны, две недели пути.

Семья Евлоева Хадиса попала в Кустанайскую область. Где холод и голод там болезни, где болезни там и смерть. В ссылке от тифа умер отец Жимсари. Уже значительно позже не стало брата.

-Мы жили под Атбасаром. Когда получалось, мы с мамой выбирались на местное кладбище, где покоились брат с отцом, чтобы вознести Всевышнему дуа за наших усопших. В одну из таких поездок, к нам в гости из отдаленного поселка, приехал родственник, совсем старик, хорошо помнивший первые годы ссылки. Как я сказала, мы были на погосте, и он решил нас дождаться. По приезде стали рассказывать ему о своей поездке. А мама на меня еще сердитая была.
Да, чтобы я еще раз с этой девчонкой туда поехала, да никогда, говорит.
А он ее спрашивает, что не так. И она обращаясь к нему по имени начинает объяснять: «Там на кладбище, как войдешь есть большая яма. Ни чуртов, как у нас принято, ни мавзолеев, как у казахов, там нет. Просто яма какая-то, причем большая достаточно. Я когда мимо прохожу, у меня все время такое ощущение, что кто-то меня оттуда окликает».

Когда мамин разговор дошел до этого места вижу, как на глазах старца появились слезы.
И мама продолжает: «Я прямо чувствую необходимость подойти и помолится у того места, а эта меня тянет и тянет побыстрее к своим могилам. Больше с ней не пойду. Буду одна ездить. Спокойно, как сама хочу, все буду делать и возвращаться».

И тогда тот старик, пряча слезы, ей отвечает, если бы ты знала, Ряпъат, что эта за место и кто там покоится, если бы ты знала…

И затем, показывая направление, где располагались бараки, в которых, в первые годы жила часть депортированных, говорит: «Мои глаза никогда не забудут картину, как большой трактор копал в мерзлой кустанайской земле ту самую яму, о которой ты говоришь, чтобы сложить в ней порядка 50 тел наших соплеменников, погибших от холода и голода в первые недели нашего пребывания здесь. Среди них, кстати, была и жена твоего родного дяди Акхмарза и трое его детей».

Окончательно на родину Евлоевы вернулись в семидесятых. До этого были наездами. В родном доме в Шолжа йисте, ставшем к тому времени Комгароном, жили осетины. Так они оказались в Карабулаке.

-Нас спасла взаимовыручка. Все жили как одна большая семья. Достаточно было что ты ингуш и все, кто чем мог, старался помочь. Если сохраним это в наших отношения, значит выстоим в любой беде, а если нет, то плохи будут наши дела, – сказала напоследок бабушка Жимсари.

© Адам Алиханов

Оставить ответ

Please enter your comment!
Пожалуйста, введите Ваше имя здесь